У вас есть ваша? Чему служите вы сами?
– Достаточно просто существовать… – сказал Вольф.
– Вовсе нет, – ответил старик. – Нужно делать свою работу.
Вольф легонько нажал на сторожку. Держалась она не слишком крепко.
– Послушайте, – сказал Вольф, – пока я не ушел. Последние разделы плана, все идет хорошо. Так что я сделаю вам подарок. Кое-что слегка изменю.
– Выполнять свою работу, – повторил старик, – обязательно.
– Никакой работы, никакой безработицы, – сказал Вольф. – Так или нет?
– Налог, – сказал старик. – Платите налог. Никаких толкований.
Вольф ухмыльнулся.
– Я потрафлю своим инстинктам, – напыщенно произнес он. – В первый раз. Нет, во второй, по правде говоря. Я уже разбил хрустальную салатницу. А сейчас вы увидите, как наружу вырвется главная страсть моего существования: ненависть к бесполезному.
Он поднапружился, как аркбутан, сделал резкое усилие – и сторожка опрокинулась. Старичок в своем канотье остался сидеть на стуле.
– Моя сторожка, – сказал он.
– Ваша сторожка валяется на земле, – ответил Вольф.
– У вас будут неприятности, – сказал старик. – Я подам рапорт.
Рука Вольфа обрушилась туда, откуда торчала шея старика, тот застонал. Вольф заставил его встать.
– Пошли, – сказал он. – Составим рапорт вместе.
– Оставьте меня! – запротестовал, сопротивляясь, старик. – Сейчас же оставьте меня в покое или я позову на помощь!
– Кого? – спросил Вольф. – Идите со мной. Пройдемся немного. Нужно выполнять свою работу. Моя – это прежде всего вас выгулять.
Они вышагивали по песку, Вольф, как коршун, вцепился в шею сгорбившегося старика, желтые ботинки которого то и дело оступались. Солнце свинцом давило на Вольфа и его спутника.
– Прежде всего вас выгулять, – повторил Вольф. – Потом… шваркнуть о землю.
Что он и сделал. Старик скулил от страха.
– Потому что вы бесполезны, – сказал Вольф. – И мне мешаете. А я теперь собираюсь избавиться от всего, что мне мешает. От всех воспоминаний. От всех препятствий. Вместо того чтобы сгибаться, превозмогать себя, изматываться… изнашиваться… потому что я изнашиваюсь, вы слышите меня! – завопил Вольф. – Я уже старше вас.
Он опустился на колени рядом со старым месье, который глядел на него полными ужаса глазами и разевал челюсти, словно выброшенная на сушу рыба.
А потом Вольф захватил пригоршню песка и запихал ее в беззубый рот.
– Одну за детство, – сказал он.
Старик отхаркнул и, поперхнувшись, пустил слюну.
Вольф зачерпнул вторую горсть.
– Одну за религию.
На третьей старик начал бледнеть.
– Одну за образование, – сказал Вольф. – И одну за любовь. И глотайте-ка все, глотайте, старый козел.
Левой рукой он пригвоздил к земле жалкую развалину, которая задыхалась, испуская придушенное урчание.
– Еще одну, – сказал он, пародируя месье Перля, – за вашу деятельность в качестве ячейки социального организма.
Его правая, сомкнутая в кулак рука уминала песок между деснами жертвы.
– Что касается последней, – заключил Вольф, – я приберег ее для ваших последующих метафизических треволнений.
Старик больше не двигался. Последняя пригоршня высыпалась на его почерневшее лицо; песок собрался в глубоких впадинах глаз, прикрывая их – налившиеся кровью, вылезшие из орбит – от света.
– Что может быть более одинокого, чем мертвец… – пробормотал Вольф. – Но и более терпимого? Более устойчивого… а, месье Брюль?.. И что более любезного? Более приспособленного к своим функциям, более свободного от всех беспокойств?
Он замер, встал.
– Избавляетесь от того, что вам мешает, первое очко, – сказал он, – и получаете труп. Тем самым нечто совершенное, ибо нет ничего совершеннее, законченнее трупа. Да, это плодотворная операция. Двойной удар.
Вольф шагал, и солнце исчезало. От земли, волочась серыми полотнищами, исходил неторопливый туман. Скоро Вольф уже не видел своих ног. Он чувствовал, что почва становится твердой, теперь он шел по сухому камню.
– Мертвец, – продолжал Вольф, – это прекрасно. Он полон. Не имеет памяти. Завершен. Пока не мертв, не завершен.
Он почувствовал, что земля резко поднимается вверх крутым откосом. Поднялся ветер и рассеял туман. Согнувшись в три погибели, Вольф карабкался и боролся, помогая себе при продвижении руками. Стемнело, но он различал над собой скалистую, почти отвесную стену, к которой цеплялись ползучие растения.
– Разумеется, чтобы забыть, достаточно было подождать, – сказал Вольф. – Так бы и получилось. Но и тут, как и в остальном, находятся люди, которым ждать невмоготу.
Он почти прилип к вертикальной стенке и поднимался совсем медленно. Один из его ногтей застрял в трещине камня. Он резко отдернул руку. Палец начал кровоточить, кровь торопливо билась внутри.
– И когда ждать невмоготу, – сказал Вольф, – и когда мешаешь сам себе, появляется повод и оправдание – и если избавишься от того, что мешает… от себя самого… тогда прикоснешься к совершенству. Круг, который замыкается.
Его мускулы сокращались в бессмысленных усилиях, он все поднимался, прилепившись к стене, как муха. В тысяче мест растения своими стальными когтями разрывали его тело. Тяжело дыша, обессилев, Вольф приближался к гребню.
– Пылающий можжевельник… в камине из бледных кирпичей… – сказал он еще.
В этот миг он достиг вершины каменной стенки и, как во сне, почувствовал у себя под пальцами холод стальной клетки, ветер ударил его по лицу. Голый в вымороженном воздухе, он дрожал и стучал зубами. Под напором неистового шквала ему никак не удавалось ослабить хватку.
– Когда захочу… – выдавил он сквозь сжатые зубы. – Я всегда мог сопротивляться своим желаниям…
Он разжал руки, его лицо расслабилось, а мускулы обмякли.
– Но умираю я оттого, что их исчерпал…
Ветер вырвал Вольфа из клетки, и его тело ввинтилось в воздух.
Глава XXXIV
– Итак, – сказала Лиль, – собираем пожитки?
– Собираем, – ответила Хмельмая.
Они сидели на кровати в комнате Лиль. У них были усталые лица. У обеих.
– И довольно, больше никаких серьезных мужчин, – сказала Хмельмая.
– Никаких, – сказала Лиль. – Только жутких волокит. Которые танцуют, хорошо одеваются, чисто выбриты и носят розовые шелковые носки.
– По мне, так зеленые, – сказала Хмельмая.
– И с автомобилями по двадцать пять метров длиной, – сказала Лиль.
– Да, – сказала Хмельмая. – И заставить их пресмыкаться.
– На коленях. И на пузе. И они оплатят нам норковые манто, кружева, драгоценности и домработниц.
– В накрахмаленных фартуках.
– И их не любить, – сказала Лиль. – И показать им это. И никогда не спрашивать, откуда у них деньги.
– А если они окажутся слишком умными, – сказала Хмельмая, – их бросить.
– Это будет чудесно! – восхитилась Лиль.
Она поднялась и ненадолго вышла. Потом вернулась, волоча за собой два огромных чемодана.
– Вот, – сказала она, – каждой по одному.
– Мне никогда его не заполнить, – заявила Хмельмая.
– Мне тоже, – согласилась Лиль, – но зато какой презентабельный вид. И кроме того, их будет легче нести.
– А Вольф? – вдруг спросила Хмельмая.
– Уже два дня, как он убыл, – очень спокойно сказала Лиль. – Он не вернется. К тому же
